Роман Венко Андоновского «Азбука для непослушных» был написан и впервые опубликован в 1994 году, когда балканская литература особенно остро переживала пересборку идентичности, исторической, религиозной, языковой. Это важно помнить, потому что перед нами текст не про IX век, а текст из конца XX века, который смотрит на истоки культуры с тревогой человека, уже знающего цену утрате смысла, механическому повторению и мертвому послушанию.
Венко Андоновский – один из ключевых современных македонских писателей, прозаик, драматург, литературный критик. Его творчество принято относить к интеллектуальной прозе с выраженной философской и мифопоэтической доминантой. Андоновского вообще трудно читать «сюжетно»: он пишет не столько истории, сколько испытания для читателя. Его тексты всегда балансируют между романом, притчей, мистификацией и богословским спором – и именно это делает их живыми.
Стилевые черты Андоновского узнаются довольно быстро. Во-первых, это сознательная архаизация языка и формы: текст как будто «переведен» с древнего оригинала, которого никогда не существовало. Во-вторых, постоянная игра с символом: буква, знак, жест, предмет никогда не равны сами себе. В-третьих, принципиальная двуслойность – роман можно читать как историческую легенду о создании славянской азбуки, а можно как притчу о страхе свободы, о ненависти к таланту, о трагедии любого живого знания, которое попадает в руки того или иного института.
Роман построен как азбука: каждая глава посвящена одной букве алфавита, что позволяет объединить историческую наррацию с аллегорией происхождения письма. В начале книги (например, глава «Алеф: бык») Андоновский приводит схему «разрушения» буквы, показывает эволюцию графического письменного знака от древнейших пиктограмм до современного облика.
Таким образом создаётся образ «пропасти» между первоначальным смыслом образа и утраченной связью, между знаком и его значением. Эта композиционная идея – «воскрешение замерших букв» – сама по себе является аллегорией: она символизирует, что беспрекословное копирование (послушание) стирает в человеке творческое начало и индивидуальность.
Ключевой символ романа – алфавит как мост между земным и божественным. Каждая буква выступает не просто как знак звука, а как «образ» – «не звуки», а именно образные иконки первоначальной реальности. Именно это отражает ключевое высказывание Исиана: «Буквы – это образы, а не звуки». В тексте много религиозных и мифологических аллюзий. Так, «Алеф – бык» отсылает к земному быку-жертве и одновременно к солнечному мифу (быколюбие, лабрис), далее появляется образ двоедревнего бога – человека с головой быка и двуручным топором. Этот персонаж символизирует древнее языческое начало, поглощающее свет (он «выпил все источники… оставил тьму во тьме»). Бык и топор – архаичные символы силы и жертвоприношения. К осмыслению алфавита примешивается библейская тематика: в повествовании фигурируют пустота, первородный грех, таинственное «настоящее» за видимой оболочкой мира (как в истории с мучительными соприкосновениями с невидимым Богом). Много отсылок к антропогенезу: сюжеты о Вавилонской башне, о подмене божественных начал демоническими. Читатель находит отсылки к христианской эсхатологии, античной космогонии и даже восточным концепциям, заложенным в образы русского христианства и балканского фольклора. Каждая глава «носит» в себе отголосок своего названия. Так, как в первой главе, где появление Прекрасного показывают как приход огненного быка. А «Вау: ветвь, птица» можно расценить более метафорично: ветвь – это разветвление путей (звук vs образ), божественный источник творчества (птица/дух).
«Азбука для непослушных» – это роман о слове, которое если не живёт, то умирает. Всё остальное – монастырь, эпоха, Кирилл и Мефодий, ученики, учителя, буквы – лишь формы, в которых эта тема разворачивается. Сюжет романа можно пересказать буквально в нескольких предложениях. В монастыре, где переписывают книги и создают азбуку, появляется иконописец Прекрасный и его ученик Михаил. Они иначе понимают письмо: как образ, как откровение, как акт веры. Их буквы живые, неровные, опасные. Отец Евфимий – хранитель порядка – воспринимает это как угрозу. В результате Прекрасный гибнет, Михаил исчезает, а азбука для непослушных оказывается зарыта в землю, сохранённая лишь в тайной памяти алтарника. Важно, что финал не даёт утешения: истина не торжествует открыто – она уходит в подполье, как и всё живое в мире, где побеждает послушание.
Одна из ключевых проблем романа – страх перед подлинностью. Этот страх воплощён в фигуре отца Евфимия. Он искренне считает себя праведником, но на деле боится всего, что выходит за пределы нормы. Его ужас вызывают не грехи, а красивые, истинные буквы, написанные «слишком живо». Не случайно он предпочитает прямую линию кружному пути – потому что прямая короче, быстрее и безопаснее.
Отсюда вырастает проблема институционального зла. Евфимий не злодей в бытовом смысле. Он страшнее. Он – человек системы, для которого порядок важнее истины. Именно поэтому он способен уничтожить ученика, не испытывая при этом сомнений: он убеждён, что действует во имя добра.
Ещё одна важная проблема в романе – разрыв между знанием и пониманием. Переписывать буквы – не значит знать их. Повторять слова – не значит верить. Андоновский снова и снова показывает, как легко духовный труд превращается в механическую работу. Один из самых показательных эпизодов – сцена, где Михаил пишет “аз” и “буки” разными инструментами. Калам даёт правильную форму, но перо рождает нечто иное – пугающее, незнакомое, но удивительно узнаваемое, будто забытое знание возвращается из глубины памяти.
Идея романа, на мой взгляд, предельно жестокая и предельно честная: послушание без понимания разрушает человека, даже если прикрывается именем Бога, истины или традиции.
Андоновский не призывает к бунту ради бунта. Его «непослушание» – это форма ответственности. Бог в этом романе требует не повиновения, а различения. Не случайно звучит мысль о том, что иногда Бог хочет от человека именно непослушания – непослушания перед ложью, прикрытой правильными словами. Символично и то, что рассказчик нем. Он не проповедует, не учит, не спорит. Он просто сохраняет память. В мире, где живое слово обречено, память становится последним убежищем истины.
Отдельно хочется сказать о том, как именно сделана эта книга, потому что форма здесь работает не меньше, чем сюжет и идеи.
Роман устроен так, что внутри большинства глав существуют два разных регистра текста. Сначала мы читаем более или менее привычное повествование: события, действия, диалоги, описания – пусть и стилизованные под старинную речь, но всё-таки узнаваемые как «проза». Это уровень рассказа, уровень видимого, того, что можно пересказать.
А в конце почти каждой главы появляется другой текст. Он резко меняет интонацию, ритм и логику. Это уже не рассказ, а речение. Фразы становятся короткими, нумерованными, почти пророческими. Синтаксис уплотняется, исчезает психологическая мотивация, остаётся только жест, знак, смысл. Этот фрагмент написан так, что его невозможно читать быстро: он требует остановки, так как сознательно отсылает к библейскому письму: повторы, параллелизмы, формулы вроде «и сказал», «и было», «и увидел», обращение не к персонажу, а будто сразу к миру. При этом важно, что это не цитирование и не стилизация ради внешнего эффекта. Этот текст продолжает сюжет, но на другом уровне — не событийном, а смысловом. Он подчёркивает одну из главных идей романа: истина не умещается в одном регистре речи. Обычный язык описывает действия, но не способен выразить смысл до конца. Поэтому и появляется второй, «сакральный» слой, который не объясняет, а утверждает, не рассуждает, а провозглашает.
Этот роман меня действительно по-настоящему зацепил. Причём не просто как текст, а как опыт чтения. Это был первый случай, когда я прямо на себе почувствовала, как обучение в Литературном институте меняет оптику: ты читаешь и вдруг начинаешь замечать не только сюжет, но и слои, приёмы, ловушки, расставленные автором.
Венко Андоновский – филолог, поэтому в романе очень много «своих» моментов, рассчитанных на внимательного, начитанного читателя: игры с библейским стилем, псевдоапокрифичность, работа с буквой как образом. Если ты знаком с библейским текстом, особенно приятно ловить эти отсылки. После прочтения книги я ловила себя на том, что постоянно возвращаюсь к ней мысленно, пересказываю, советую прочитать другим. Для меня главный показатель высокого качества текста. Хочется, чтобы таких романов – сложных, рискованных, требующих непослушного чтения – было больше.